главная страница    поиск и карта сайта Pyc   | Eng  
Московская международная биеннале современного 

искусства

биеннале

программа

пресса

для посетителей


      Издательская программа Интерроса

Философская конференция
 
 



Валерий Подорога
Политика и философия. Новые вызовы

      Трудно начинать говорить после предыдущего выступающего, я не могу предложить такой поиск категориальный и понятийный. Но, тем не менее, я хотел бы поставить некоторые вопросы, которые я обозначил как новые вызовы, что, может быть, так или иначе покажет нашим коллегам из других стран, в каком, собственно, состоянии находится само философское знание и в России, и, в более широком плане, в постсоветском регионе; кроме того, это позволит коснуться важных животрепещущих тем, которые разрабатываю я лично. Сразу хочу обратить ваше внимание на то, что в рамках развития западно-европейского философского самосознания смысл политического каким-то образом стал уже установленным, совершенно очевидным и ясным. И сколько бы мы ни обсуждали вещи, которые кажутся нам непонятными, понятным остается одно: в рамках западной традиции, современной западной традиции (то есть последние, мне кажется, лет 40, может быть, начиная с 70-х годов) формируется точная координация философской мысли, которая размечает зону политического действия. И сегодняшние философы, современные философы пост-постмодернистской ориентации, так или иначе вовлечены в такой универсальный политический процесс, где политическое постоянно обсуждается, в связи с теми вызовами, которые возникают для современной западно-европейской мысли и требуют ответа. Эти условия для европейской мысли складывалась в течение последних трех-четырех столетий. Конечно, если мы находимся в каком-то универсальном культурном пространстве европейского человечества, к которому мы относимся, естественно, то мы можем рассуждать о политическом в тех же терминах и с тех же позиций, которые формулируются нашими коллегами в других европейских демократических странах. Но если мы становимся более бдительными к тому месту, которое мы сами занимаем в своей культуре, то мы должны учитывать некоторые разрывы и расхождения, которые существуют во времени восприятия каких-то проблем, и соотнесении ряда контекстов, которые нужно, которые необходимо уточнять для взаимопонимания. Иначе происходит странная путаница: если ты начинаешь говорить о так называемой отечественной культуре, ты перестаешь быть европейцем; если ты начинаешь говорить об европейской культуре и двигаться в этих понятиях, то ты как бы уже и не знаешь, что такое своя отечественная культура. Вот этот разрыв иногда, бывает, мешает пониманию, но думаю, он вполне устраняется в ситуации внутренней гармонии мыслящего европейца, который понимает, что и отечественная культура в том виде, в каком она свою традицию наследует и строит дальше, и та общая культура, общеевропейская, – содополнительны. Это важный вопрос. Лично для моих занятий в области философии этот разрыв не всегда был легко устраним, потому что одно дело – заявлять об этом разрыве и его сглаживании, и другое – это включать его в само размышление, в понимание каких-то задач. Поэтому, когда я ставлю вопрос о политике и философии, то в общем-то я ставлю его в двух плоскостях, которые мне хотелось бы особенно подчеркнуть, для того чтобы моя позиция была более понятна. Я думаю, что та философия, к которой я в какой-то мере принадлежу и в какой-то мере ее осуществляю в своей работе, так или иначе связана с позицией философа, который не знает, что такое политическое, и не участвует в политическом. Это не то чтобы пренебрежение и не то чтобы отказ от политического, не непонимание политического: совершенно явно ощущается, что политическое находится вне сферы того опыта, который философия как определенное знание, складывающееся в рамках отечественной культуры, с собой несла. Если мы окинуть взглядом краткий предшествующий период, то можно выделить три этапа - дореволюционное философствование, связанное с русским религиозным ренессансом, затем 17-й год и постепенное формирование так называемой советской философии, и период выхода из сложного событийного пространства, которое представляет собою посттоталитарное общество. Здесь мы наблюдаем совершенно разные процессы, которые для установления общей традиции, может быть, даже мешают друг другу. Мы сталкиваемся с тем, что в области философского знания у нас царствует некая "сектовая озабоченность", наличествуют различные группы, участвующие в разных традициях, то есть признающие разные традиции: одни – ведущие из дореволюционного опыта, другие – отстаивающие значимость советской такой постмарксисткой, или неомарксисткой, философии, характерной еще для эпохи тоталитаризма; и третьи, исследующие постмодернистскую ситуацию, или "post-modernity", где складываются новые отношения в связи с изменением всего культурного опыта и фронта. Значит, философия в том виде, в каком она формировалась в советское время, не смогла выработать условия участия в политике, хотя и существовала догматическая идеология, которая пользовалась услугами философии и формировала то общее знание и представление о мире, которое политически и догматически обосновывалось. Философия была, как и раньше, как бы служанкой, или… служила власти. На самом-то деле и в период тоталитаризма это служение было двойственным, двусмысленным, потому что в рамках вот этого тоталитарного общества обозначались и другие какие-то стратегии, которые внутри этой общей идеологии формировали, конечно, какое-то политическое кредо, которое потом каким-то образом смогло себя реализовать в новациях постперестроечного периода. Я об этом говорю для того, чтобы и сегодня привлечь внимание к тому, что отсутствие политического связано не с тем только лишь, что кто-то запрещает быть политиком или участвовать в свободном политическом действии, а что в рамках самой философии существуют процессы, которые, возможно, не всегда завязаны на саму власть, но на само представление о власти и о политическом. И они иногда являются решающими для понимания самой политики. Значит, философия, в том виде, в каком она сформировалась после выхода из постсоветского в новые какие-то пространства, никогда не сталкивалась с первичностью опыта. Это самая большая драма и трагедия той философской традиции, к которой я отчасти принадлежу. То есть, она никогда не получала первичность вот этого опыта, хотя были предпосылки к тому, чтобы этим опытом овладеть. Например, как я уже говорил, через выделение определенных традиций, принадлежность к какой-то традиции, где этот опыт передавался. Значит, у нас возникает следующий момент: в рамках всего нашего культурного диапазона есть носитель этого опыта, и носителем этого опыта выступала прежде всего литература. Литература выступала тем хранителем и носителем оригинального опыта, который она литературно, в рамках нарративных программ, передавала от какого-то одного исторического литературного блока к другому. Этот момент чрезвычайно важен в том смысле, в каком опыт, который хранила литература, не мог быть эксплицирован в других терминах, как если бы философии вообще не существовало. То есть, можно так сказать, что в рамках отечественной традиции долгое время само философствование представляло собой какую-то квази-нарративную часть самой литературы, или какой-то отросток самой литературы. Литературоцентристское общество, в котором мы до сих пор еще пребываем, ставит перед собой задачу усвоения опыта через некоторые литературные особенности всего комплекса литературных традиций. Далее я хочу просто привести некоторые примеры, на которых можно постараться показать. Особый пример – это развитие ветви так называемой нашей классической литературы, которая связана с такими фигурами, как Солженицын и Шаламов. Это два выдающихся, по сути дела, завершителя так классического литературного опыта. И уже много написано по этому поводу, опубликована переписка Шаламова с Солженицыным, и много есть материалов, поэтому важно соотнесение это двух выдающихся русских писателей, которые закрывают литературную традицию.

      Когда вы встречаетесь с текстами "Колымских рассказов", то вы вдруг сталкиваетесь с необычной оценкой того опыта, который переживал Шаламов, будучи в лагерях. Он просидел там около 20 лет, или больше, я точно уже не помню, но суть заключается в том, что он признавал высокую ценность свидетельства. То есть, он рассматривал литературный опыт с точки зрения самодостаточности и абсолютного свидетельства. Это значит, что никакой документ, никакой архив, никакие материалы не могли сравниться с тем, что мог сделать писатель в качестве свидетеля. Это вот чудо того, что по отношению к ГУЛАГу писатель выступает не в качестве писателя, а в качестве того, кто может являться свидетелем. То есть литература используется для свидетельства: внутри литературы складывались условия, по которым было возможно усвоение того опыта. Литература была готова передать этот опыт, который был, был совершенно невообразимым, чудовищным, античеловечным, и так далее, но и этот опыт, тем не менее, должен быть как-то культурой освоен. И литература была первым орудием, первым условием, давала первую возможность для усвоения этого опыта. И что мы видим? В записях, в комментариях к собственному стилю, к письму, к размышлениям Шаламов оставляет очень точные и меткие замечания об этом свидетельстве. Более того, если вы читаете "Колымские рассказы", то обращаете внимание, что в "Колымских рассказах" не происходит ничего кроме фатального стечения обстоятельств. Там не существует никакой политики. То есть политика там фактически отсутствует. Там нет того, что заявляется Солженицыным в качестве политического кредо, указания на некое зло, на некоторую возможность выхода из этого зла, на некоторое сатирическое осмеяние, которое есть освобождение от этого зла, и так далее. У Шаламова – простая констатация некоторого бытия, которое стало возможным. Это абсолютно аполитический писатель. И он свои свидетельства строил вне политического отношения. Мы можем как угодно это обсуждать, но есть два типа верного освоения опыта, которые литературу как бы завершают: с одной стороны – освоение через политическое кредо, выдвижение новых позиций литературных, где этот опыт нужен для того чтобы выразить новое политическое кредо; и с другой стороны – фатальный и совершенно отчужденный объективированный опыт, который вообще не связан с политическим. Более того, политическое рассматривается в качестве отрицания свидетельства. То есть, фактически получается таким образом, что мы попадаем в ситуацию, когда философия может иметь доступ и получает доступ через тот опыт, который сложился в самой культуре. Это вопрос, который больше всего интересует меня как ищущего возможность философского ответа на тот вызов, который содержит сама литература, поскольку несет в себе некоторый опыт, который она не столько усваивает сама, сколько предъявляет и передает. То есть литература функционирует как вид памяти, которая, в общем, всегда востребована, но никогда до конца не объясняется, почему эта память работает именно таким образом.

      Сегодня мы имеем дело со специализированным философским опытом, который расщеплен, потому что и в современной культуре, и, шире, в европейской культуре, я не могу назвать сегодня интегративных концепций, они практически отсутствуют. В основном выстраиваются два фундаментальных отношения, которые делают саму философию каким-то политическим действием изначально, потому что складывается ситуация так называемого выбора. Ранее, в период формирования, например, феноменологической школы или в период формирования психоаналитических школ, вообще школообразующих факторов, не стоял вопрос о выборе, а стоял вопрос только о «принадлежании» и разработке того метода, который избран и ведет к какой-то общей картине мира, который так или иначе приведет к этой картине мира. Ссегодня, в силу того, что пост-структуралистская парадигма с уходом последних великих заканчивается, формируется уже совершенно другой взгляд такого политического, которое опережает саму мысль. И фактически получается таким образом, что философия оказалась в ситуации, когда она не то что закончила свое существование или завершилась, но возникла сложность с установлением отношения между тем политическим выбором, который нужно совершить, между просто мышлением, достаточно свободным, и тем философским аппаратом, которым можно, или не нужно, или надо воспользоваться. Значит, фактически у нас появляется свобода выбора за счет появления этих трех элементов: элементов просто политического действия, политического выбора, наличие какого-то отношения к философскому инструментарию и просто мышление, просто мысль. Потому что мысль содержится же не только в философии, она являет собою некоторую ткань, которая содержится во всех возможностях человеческого опыта, который он реализует в своей культуре. Поэтому у нас возникает вот этот тройственный союз, который открывает свободу выбора; и я свободен, во-первых, в отношении к методу и к онтологической картине мира. Потому что в рамках классической философии, например, начиная с Декарта, формирование метода и методических условий мысли было совершенно первичным началом, которое позволяло переходить потом к картине мира. А сегодня мы сталкиваемся с тем, что с одной стороны, например, в рамках французской пост-структуралистской традиции, мы находим сразу несколько несовместимых фигур. Они как будто представляют одно и то же движение, но в то же время радикально различаются между собой. Здесь можно говорить о Фуко, Деррида и Делезе. Собственно, они есть одно и то же, но в то же время задачи, которые они реализовали, складывались несколько отлично друг от друга и, возможно даже, с опорой на тот свободный выбор, который уже пришел, с осознанием того, что философия завершила свое существование именно в пользу свободы, то есть что философия западно-европейская делает выбор в пользу свободы, отказываясь от самого философствования, отказываясь от того, чтобы следовать методу или строить какие-то онтологии. Здесь получается парадоксальная вещь: фактически, если мы рассматриваем делезовскую концепцию, в целом является таким регрессивным опытом воссоздания онтологической картины мира, в то время как деконструкция Деррида, конечно, ставит перед собою просто разоблачение того языка просвещения, который нужно поставить на место, раскрыть его смысл в той новой ситуации post-modernity, которой мы все уже принадлежим. Как научиться больше не пользоваться определенным языком – это задача, которую ставит деконструкция Деррида. В то время как "утопия" Делеза (иначе не скажешь) формирует логические связи-системы для какой-то онтологической картины мира, которая сама представляет не только виртуальное, но скорее напоминает какое-то сновидение и сомнамбулическое какое-то действие; замечательная логика используется в общем-то для восстановления онтологической картины… Я хочу сказать, что и то и другое, в каком-то смысле, являются неудачами, и эти неудачи указывают на тот опыт, который состоялся, опыт отказа от метода и опыт отказа от этой онтологической картины. Я думаю, что сегодняшняя ситуация хорошо подтверждается какими-то более широкими, панорамными картинами, где философия тихо переходит в ситуацию такого экспериментирования или ситуацию некой мыслительной "скорой помощи". То есть, философ – это тот, кто способен быстрее, чем другие члены интеллектуального сообщества, среагировать на какую-то изменяющуюся ситуацию, а не тот, кто достоин говорить об этой ситуации. Может быть, и в этом есть какая-то загадка сегодняшней ситуации, к которой мы все обращены, потому что это обращение к общей ситуации заключается в том, что в мире начинают проходить не общие конференции по поводу чего-то, а происходят глобальные события, которые касаются почти каждого. И вот в этом глобализме, мне кажется, в глобализме события возможность отнесения себя к определенному методу и к какой-то картине мира становится все сложнее и сложнее. Поэтому задача, фактически, философа, оснащенного и готового к тому, чтобы изучать эти события, заключается в быстроте передачи своего размышления интеллектуальному сообществу.

      Существуют проблемы, связанные с тем, что в рамках отечественной культуры можно говорить о процессе не то что запаздывания, но, возможно, различия, которое существует между тем общим фоном всеевропейского или мирового человечества и тем конкретным этапом овладения тем видом свободы, который, возможно, уже в какой-то мере состоялся на западе, где философия, по сути дела, уже отменена. Мы еще встречаем какие-то образцы философствования, как и на этой конференции, но в перспективе этого моего размышления мы все-таки должны отдавать себе отчет, что произошло некоторое завершение того дела, к которому мы можем уже возвращаться через познанную свободу, которую мы получали через мысль. То есть, фактически, у нас получается так, что политическое все-таки ближе к самой мысли и к действию мысли, чем к тому философскому ареалу, который нам необходим для того, чтобы постигать это само отношение. В принципе, можно было бы и дальше продолжать, но, мне кажется, в тех тезисах, которые я пытался изложить, я вполне уже уложился в то время, которое себе отвел. Моя задача была только выставить эти тезисы на обсуждение, потому что я считаю, что они важны и основополагающи. И даже по той работе, которую я сам веду, я чувствую, что тот опыт, который я извлекаю, например, из литературных текстов, с новым каким-то взглядом на них, решающим образом опровергает тот категориальный запас и те возможности, которые я могу искать в традиции своей философской, допустим, и даже в европейской, и которые заставляют меня переходить к образованию каких-то понятий, или серии понятий, которые могут принадлежать к этому опыту, и как-то адекватно его отражать. То есть философия в том классическом, административно-академическом виде, в каком она до сих пор существует, как некая пропедевтика, как некоторая образовательная структура, которая необходима для любой культурной ситуации – вовсе не есть то философствование, которое может и способно реагировать на изменяющуюся ситуацию современного опыта. То есть, мы столкнулись именно с этим, что там, где мы овладеваем методом, там, где мы научаемся, собственно, философии – мы получаем то бессилие перед новыми вызовами, с которыми справиться чрезвычайно трудно. Но здесь есть подводный камень, который заключается в том, что это не ведет к последующей варваризации и уничтожению того культурного навыка, который называется философией. Именно с помощью того культурного навыка, который называется философией, мы можем отследить и понять ту, в общем, целую картину, в которой философия сегодня оказалась. То есть, это не значит, что происходит отказ. Это не значит, что философия завершается в таком грубом финальном виде. Она не завершается, она просто является некоторым предварительным усмотрением самой ситуации, в которой ее место ограничивается. Это взаимосвязанные, конечно, вещи, и их нужно тщательно продумывать. Во всяком случае, в том кругу идей, в которых я вращаюсь, я полагаю, что они играют существенную роль и очень важны. Вот на этом я хотел бы закончить. Спасибо.


Фонд "Русский век"       Торговый дом ЦУМ      MIRAX GROUP      Art Media Group      Издательская программа 

«Интерроса»    Банк «Монолит»      Росгосстрах
информационная поддержка

                GiF.Ru – Информагентство «Культура»             

биеннале

программа

пресса

для посетителей