главная страница    поиск и карта сайта Pyc   | Eng  
Московская международная биеннале современного 

искусства

биеннале

программа

пресса

для посетителей


      Издательская программа Интерроса

Философская конференция
 
 



Доклад Михаила Рыклина

      Я бы хотел вначале представить несколько тезисов, написанных специально для этой встречи на тему «Искусство в зоне турбулентности». Эти тезисы связаны с книгой, которую я недавно издал, эта книга на русском языке называется «Свастика, крест, звезда», посвящена анализу процесса, связанного с разгромом выставки «Осторожно, религия!» в 2003 году, различные этапы этого процесса и анализ последствий для современного искусства, которое не только этот конкретный процесс, но и сходные, может быть, не столь как бы длительные явления имеют для современного климата. Я бы хотел сказать, что философов современное искусство интересует с определенной точки зрения. Она отличается, естественно, от интереса профессионалов от рынка, кураторов, арт-критиков и, естественно, самих художников различных структур, непосредственно связанных с арт-рынком. Я бы хотел ознакомить вас с несколькими тезисами, именно написанными с точки зрения вот того интереса, который питает к современному искусству философия.
      1. С точки зрения философии, произведение это не просто то, что ставят на пол, вешают на стену или проецируют на экран, это, прежде всего, событие, то, что меняет условия постижения, после предъявления чего все остальное начинает смотреться иначе. Искусство Малевича, Дюшана, Бойса, Ворхала, Кейджа, всех не перечислишь, было именно таковым.
      2. В понятие эстетическое традиционная философия не случайно соединила две разные вещи, это особую, характерную именно для искусства, целесообразность без цели и чувственное прикосновение, ощущение, собственно айстезис (aesthesis), в изначальном древнегреческом смысле слова. До какого-то момента, который историки датируют по-разному, искусство не должно было заступать за определенную черту. Рассуждение о нем долгое время составляли часть учения о наблюдении, условиях созерцания, даже об устройстве сенсорного аппарата. Искусство давно вышло за эти границы и поддерживает с эстезисом максимально опосредованные отношения.
      3. Сущность искусства за пределами эстезиса заключена не в форме предметности, которую оно принимает. В качестве события оно безлично, серийно и является результатом всех стратегий художника, в том числе таких, за которыми не скрывается автор. Тысячи магнитофонных пленок, записанных Ворхалом, и его коллекции определяют событийность его творчества не в меньшей, а возможно в большей мере, чем произведения, висящие в музеях. В качестве примера подлинного произведения искусства Ницше ссылался не на Сикстинскую мадонну, а на корпорацию прусских офицеров.
      4. Качество события, т.е. чего-то по сути связанного с сущностью искусства, было приписано многими философами, Бодрияром, Жижиком(?) Верилиом(?), Гройсом, даже Жаком Деррида, нападению на Америку 11 сентября 2001 года. Еще более откровенно на этот счет высказался Штокгаузен. Это событие перекрывало все параметры обычного произведения, изменив его статус довольно радикально.
      5. Продажи на аукционах произведений искусства бьют рекорды. Искусство как форма инвестиций, как привилегированный товар становится все более привлекательным. Но можем ли мы сказать то же самое об искусстве как событии, о событийности искусства? Я бы ответил на этот вопрос однозначным нет. Событийность проявляется в конвенциональном искусстве все слабее, она уходит в другие, иногда довольно неожиданные, сферы. Сама власть под предлогом войны с террором заявляет о своей интенсивной зрелищности, предписывает себя как ежедневный спектакль, не посещать который становится все труднее. Появляются экзотические формы контроля, не только электронного, заявляют о себе архаические инстинкты дезориентированных масс. В результата искусство подчас не в силах сохранить за собой даже специально отведенное для его экспонирования пространство. У технического языка современного искусства, возможности которого были заложены в эпоху просвещения, появились мощные конкуренты в лице различных религиозных или околорелигиозных групп. Отраженный облик событийности падает порой на обычные, ничем не замечательные произведения из-за их брутальной фундаменталистской переинтерпретации, иногда сопровождающейся их повреждением или деструкцией. Часто внимание к произведению принимает его насильственная, непредсказуемая сверхинтерпретация.
      6. Конвенциональное искусство оказывается перед дилеммой коммерциализации, если при нулевой событийности оно является просто профессиональным, или музеефикации, если в прошлом оно обладало существенной событийностью. Событийность же актуального искусства становится проблематичной. Не надо видеть в этом слабость самих производителей, они не хуже своих предшественников, просто события для своей реализации, надеюсь, временно, перестают нуждаться в оболочке искусства. Они проявляются более непосредственно и брутально, порывая какую-либо связь с эстезисом. Те, кто решается бросить вызов этой ситуации, рискует перейти границу между искусством и террором, между художником и камикадзе. Я сравниваю это внутренне с тем, как при прыжках в длину спортсмен, чтобы не рисковать, прыгает, далеко не добегая до планки, и, конечно, он не может показать хороший результат, потому что сама планка становится как бы заминированной.
      7. 11 сентября знаменует собой водораздел между точками зрения интеллектуалов и политиков, они стали трагически не совпадать по всем пунктам. Если первые настаивали на радикальной имманентности происшедшего самому западному миру, то усилиями вторых началось интенсивное овнешнение нанесенной травмы, ее представление в образе внешнего врага. Древняя процедура овнешнения, естественно, понятнее широким массам, и вот уже воображаемый, одновременно желаемый и заклинаемый враг поселяется не только в наших снах. Он, как все переживаемое достаточно интенсивно, материализуется. Возникает ситуация неопределенности. Из-за головы пророка, выставленной в финале оперы Моцарта в далекой стране могут разгромить посольство и убить людей. Ведь радикальное истолкование цитаты в речи Римского папы стоило жизни католической монахини в Турции.
      8. Искусство тоталитарных режимов, утратив автономию, пребывало в состоянии завороженности мощными выплесками архаических инстинктов. Но искусство как событие тогда существовало где-то рядом. В эпоху нацистской диктатуры Вальтер Беньямин увлекался эпическим театром Бертольда Брехта и видел в нем определенный как бы радикальный вызов нацистской диктатуре. А после войны Адорно усматривал антитезу товарному фетишизму, затопившему тогда сферу духа, в театре абсурда Беккета и в других произведениях искусства, прежде всего авангарда. Особенность нашего времени состоит в том, что из тупика, в который мы попали, возможно, нет выхода с помощью искусства. Не исключено, что на нашу долю осталось не социально-критическая позиция, ассоциируемая с философией и искусством, эта пара нераздельна еще с древности, а нечто принципиально иное, осознание нереальности реальности, выход за пределы креационизма и монотеизма.
      9. В ситуации неопределенности, когда не работают ни конвенции, ни закон, не ясно, что, кого может обидеть, задеть, оскорбить, спровоцировать на агрессию. Даже то, что религиозные символы в искусстве и в религиозном обиходе имеют принципиально разный смысл и, соответственно, право на параллельное существование, теперь яростно оспаривается революционерами от религии, причем не только исламистами. Закон утрачивает универсальную способность опосредования. Если так пойдет дальше, даже музейный статус не сможет сохранить некоторые произведения от их радикальной психотической переинтерпретации и последующего повреждения или разрушения.
      10. Прогрессирующая криминализация правящих элит, их представления о себе, как об элитах военного времени заставляет их трансформировать недавних граждан в подданных, опираться на их наиболее архаические инстинкты, поддерживать в них чувство неуверенности в будущем. В этих условиях искусство, выходящее за пределы потребляемости или развлекательности, становится рискованным предприятием. Повторяю, критерии, позволяющие отличить его от политического радикализма и одержимого идеей праведности религиозного фанатизма, представляются все более размытыми. А так как, в отличие от политических и религиозных радикалов, часто это одни и те же люди, художники, кураторы, владельцы галерей, директора музеев, арт-критики, действуют в сфере публичности, так сказать, на агоре, в основе которой лежит сложная условность, совокупность веками складывающихся правил, и так как у них нет намерения нарушать закон, именно они рискуют сыграть роль козлов отпущения за бессилие общества перед террором и контртеррором, который не менее опасен. Реальных террористов легко заменить воображаемыми, тем более, что даже для искушенных наблюдателей подчас отличить трансгрессию от террора не просто. Процедура овнешнения, в которой правящие классы многих стран, в том числе США, России, Англии, в широких масштабах прибегли вопреки предостережениям интеллектуалов, как мы теперь знаем на опыте, требует жертв. Во время карикатурного скандала в начале этого года умеренные мусульмане, такие как Кеннон Малик и Салил Трипати, почувствовали себя оскорбленными тем, что представления об их религии формируется на основе воинственного исламизма, с которым они боролись внутри своих религиозных общин. Тот самый исламизм, которому одной рукой торжественно объявляют войну, парадоксальным образом с другой стороны кладется в основу определения этой разновидности веры. Такова упрощенная, несовместимая с агорой логика войны с врагом, не отличимым от собственной тени. Между тем, философия не только зародилась на агоре, как спор, агон, свободных людей, она нуждается в ней и после своей смерти. Эта смерть также очень-очень сложная условность.
      11. В условиях неопределенности культивируется и торжествует страусиное начало в человеке, его воля к незнанию. В обществах, где массмедиа не полностью контролируется действующей властью, возникает шизофреническая ситуация параллельных миров политики и гуманитаристики. Но в последние дни, кажется, впервые забрезжил свет в конце туннеля: после поражения республиканцев и отставки Доналда Рамсфилда европейские адвокаты бывших узников Абу Грейба и Гуантанамо подали в суд на министра обороны США. Даже если до суда сейчас дело не дойдет, появляется надежда, что члены самой могущественной элиты будут нести ответственность за свои решения в судебном порядке, и что ссылка на условия военного времени не будет служить им алиби. В этом я вижу шанс для мысли и для искусства, но он не реализуется без активной борьбы философов, художников, гуманитариев за свой профессиональный язык, за право на непротиворечащий закону радикализм, составляющий существо современной эстетики, эстетики за пределами айстезиса и катарсиса, эстетики не аристотелевского типа. Это отнятое право надо отвоевывать. И тогда силы, определяющие настоящий момент, неоконсерваторы, ура-патриоты, военные, представители спецслужб, полиции, их идеологи, религиозные фанатики возвратятся в ниши, которые они занимали до начала войны с террором. Для этого надо противостоять тенденции превращения средних классов в запуганную аморфную массу, из которой специально натренированные люди извлекают наиболее реакционные охранительные инстинкты.
      12. После 11 сентября, услышав об объявлении Бушем крестового похода против исламизма, Жак Деррида на вручении ему премии имени Адорно сказал: перед лицом событий такого масштаба никто не невинен. Другие высказались еще более решительно, но не были услышаны. Никогда еще, повторяю, не разверзалась такая бездна непонимания между интеллектуалами и представителями правящего класса. Никогда еще попытки правящих групп вырастить при себе карманные интеллектуальные элиты, не прошедшие через сито конкуренции, не выглядели столь агрессивно и столь беспомощно.
      13. Эта ситуация, в общем-то, не нова. Я не хочу ее выдавать за то, что произошло только в последние годы. За свою многолетнюю работу философа Сократ считал себя достойным обедов в Пританее, это вот Афинский городской совет, но суд приговорил его к смерти за развращение юношества и безбожие. Так что первосценой философии является сцена смерти первого философа. Сократ понимал благо отлично от большинства афинян. Приняв цикуту, он принял внутрь последствия своей мысли, состоявшей в ее непостижимости для большинства его сограждан, и, следовательно, возможности такого недоразумения, как смертный приговор. Философ, как известно из «Апологии Сократа» и других текстов, воспринял приговор как возможность перехода от несовершенных земных диалогов со случайными людьми, которых истина мало интересовала, к диалогам со всеми существами, когда-либо осуществившими акты мысли. Он не хотел ничего задолжать несовершенному миру и уже в предсмертном бреду попросил друзей отдать петуха некому Асклепию.
      Вот, собственно, те тезисы, которые я хотел предложить. И хочу их проиллюстрировать на примере тех споров, которые были связаны с карикатурным скандалом датским, с теми позициями, которые представлялись. Я, в частности, обратил внимание на то, что сказал по этому поводу довольно известный журналист Горан Розенберг, он сказал следующее: действующие законы, определяющие свободу выражения в демократических обществах представляют собой не более как надводную часть айсберга неписаных соглашений между гражданами по поводу того, что они могут публично высказывать в том или ином контексте. Свобода выражения без таких неформальных соглашений приводит, по мнению Розенберга, к обострению культурных конфликтов. Ему вторит известный английский драматург Том Стоппард, который сказал следующее (далее цитата на английском и синхронный перевод): невозможно представить себе жизнь без права человека на самовыражение… (Перевод накладывается на речь, заглушая несколько слов) …обречена на неудачу, она не является неким абсолютом, которого следует требовать для сторонников любых взглядов. Она одержит победу, если мы сами на это согласимся. Достижение подобных неформальных соглашений, бесспорно, желательно, но непонятно, по каким причинам те, кто не уважает законы, предназначенные для всех граждан, решат пойти на дополнительные неформальные соглашения и договоренности или даже просто на диалог. Во всяком случае, опыт выставки «Осторожно, религия!» показывает, что никакого диалога между художниками и правозащитниками с одной стороны и как бы сторонниками радикальной религии с другой, в общем, не состоялось.
      Мне значительно ближе, кстати говоря, точки зрения таких интеллектуалов, которые сами являются мусульманами, но умеренными мусульманами, как я уже упомянул, это Кеннон Малик и Салил Трипати, которые рассматривают происшедшее с несколько иной точки зрения. Они считают, что когда уверяют европейцы, что когда умеренные мусульмане слышат, что нельзя изображать пророка Мухаммеда, они говорят о том, что такого запрета как такового, даже если он существует внутри религии, он не распространяется на культуру, т.е. культура работает по совершенно иным правилам. Это понимают не только представители как бы художественной среды, но это понимают также и многочисленные верующие, которых буквально миллионы. Не случайно среди участников, например, той же выставки «Осторожно, религия!» было много верующих людей, причем верующих именно православных, как потом выяснилось, просто понимающих веру иначе, отличным от других верующих образом. Это, собственно, государство вмешивается, по сути, здесь во внутрирелигиозный конфликт, причем вмешивается на стороне, естественно, наиболее энергичной, но не всегда, кстати, наиболее многочисленной части верующих. И это создает проблему.
      Сейчас в связи с событиями, о которых я говорил, возникла такая ситуация, что возникают действительно серьезные вопросы, связанные с тем, кто, собственно, имеет право на интерпретацию произведения искусства. Какая из этих интерпретаций будет принята во внимание, как основная, в случае, скажем, конфликта между теми людьми, которые не являются профессионалами от рынка, но, тем не менее, энергично настаивают на том, что это произведение их радикально оскорбляет, наносит ущерб здоровью и т.д. Или же это будут люди, которые по профессии пишут об этом, или будут это сами художники, или будут это кураторы и т.д. Т.е. этот вопрос, еще недавно не подвергавшийся сомнению, представлявшийся решенным еще с XIX века, сейчас вновь поставлен, потому что в отличие от старых видов авторитаризма и тоталитаризма, которые не опирались на религию, т.е. то, что мы знаем в 20 веке в качестве радикальных режимов, это, прежде всего, советский режим и национал-социалистический режим в Германии, эти режимы были противниками религии. Более того, советский режим претендовал на то, что он реализует определенную внутримирскую религиозную идею под названием марксизм, а нацисты надеялись в случае военной победы сами составить нечто вроде религии, и там речь шла о разработке культа, особенно это в СС так активно развивалось.
      Сейчас несколько иная ситуация, сейчас радикальные круги как бы выступают от имени веры, от имени религии, и, действительно, создают ситуацию колоссальной неопределенности. Из последних примеров вот эта история с берлинской оперой Моцарта, где художник, в общем-то, в финальной сцене поместил головы основателей религии, в том числе и Мухаммеда. Директору театра позвонили какие-то чины полиции и сказали, что это может вызвать непредсказуемые последствия, если эта опера будет показана в Берлине, это может вызвать непредсказуемые последствия. И она, испугавшись, решила снять вообще эту оперу с репертуара. Это вызвало большую дискуссию в Германии. И надо сказать, что все немецкие политики потребовали, чтобы опера была сохранена. Более того, когда в Берлине происходила исламская конференция, члены исламских сообществ пошли на эту оперу, посмотрели ее, и, в общем, этот скандал разрядился. Но дело в том, что как можно быть уверенным, что следующий скандал не кончится чем-то более плачевным? В данном случае договоренность произошла на уровне вот такого эмпирического консенсуса, выяснилось, что как бы нет оснований для такого вот радикального решения, как снятия этой оперы. Но если речь пойдет о вещах, в которых будет усматриваться такое основание, там возникнет вот то, что уже было с датскими карикатурами, то, что уже было с некоторыми выставками, то, что было, например, с польской художницей Доротеей Незнанской, которая была приговорена к 6 месяцам общественных работ за выставленную работу, которую она интерпретировала совершенно иначе, нежели те, кто обвинили ее в богохульстве, вот такой прецедент. Я просто говорю к тому, что это касается не только ислама, о котором много говорят, но это касается и некоторых радикальных проявлений католицизма, православия и других конфессий. Т.е. везде есть свои радикалы, везде есть люди, которые считают, что они обладают монополией на истину, а уж тем более на истину той религии, которую они представляют. И споры с этими людьми чрезвычайно затруднительны, единственное, что защищает от них, это собственно, закон. Но если закон по каким-то причинам перестает работать, если по каким-то тактическим соображениям эти силы используются в политической борьбе, как громоотвод от каких-то более серьезных социальных проблем, то тогда эти силы значительно мощнее того, что представляет собой арт-рынок.
      Специализированный язык современного искусства абсолютно не предназначен для реального, он слишком холоден, слишком мало патетичен, и, на самом деле, тональность этого языка не соответствует тональности тех обвинений, которые выдвигаются против обвиняемых в богохульстве произведений искусства. И поэтому здесь исключительно сложная ситуация состоит в том, что вот эти тональности настолько разные, что между ними практически затруднен диалог. И эта ситуация, когда я писал эту книгу, я недооценивал ее интернациональность, это, действительно, серьезная ситуация международная, и именно датский карикатурный скандал показал, насколько эта ситуация затрагивает сразу иногда десяток, полтора десятка стран, охватывает их буквально как пожар. Люди, которые протестуют и разрушают, скажем, посольства, убивают и ранят людей, они не видели этих карикатур, они не знают об этом ничего, им просто сказали люди, обладающие в их глазах авторитетом, это обычно служители религий, они им сказали о том, что это искусство якобы из себя представляет. Они даже не имеют первичного опыта созерцания этого искусства, т.е. настолько сложная проблема.
      Я считаю, что вот то, что в 2001 году произошло, вот это радикальное размежевание точек зрения широких слоев интеллектуалов и политических элит, это, действительно, трагическая ситуация, когда тезис о том, что происшедшее имманентно, по сути дела, западному миру, был радикально отвергнут политическими кругами и вместо него был введен тезис об овнешнении происшедшего в образе врага. Вот это изменило, конечно, очень многие условия функционирования современного искусства. И как оно будет возвращаться в исходную ситуацию? Это вовсе не повредило коммерческой нише искусства, не повредило в значительной мере музейной нише. Но вот актуальное искусство, искусство именно этого времени, именно этих лет, производимое вот сейчас и реагирующее на происходящее именно сейчас, а таковым было искусство и Уорхола, и Малевича, и Кейджа и т.д., можно перечислять тут огромное количество имен, именно таким оно было, и значимость его связана с тем, как оно было позиционировано в свое время. Вот положение такого искусства представляется мне подвешенным, неопределенным и достаточно проблематичным. Во всяком случае, я предлагаю эту тему как предмет для обсуждения.
      Вот, собственно все, что я хотел сказать.


Фонд "Русский век"       Торговый дом ЦУМ      MIRAX GROUP      Art Media Group      Издательская программа 

«Интерроса»    Банк «Монолит»      Росгосстрах
информационная поддержка

                GiF.Ru – Информагентство «Культура»             

биеннале

программа

пресса

для посетителей